Сахарнов Святослав

 

Святослав Владимирович Сахарнов родился 12 марта 1923 года на Украине в городе Бахмут (ныне Артёмовск Донецкой области). Мать и отец Святослава умерли рано, поэтому его воспитывала старшая сестра.

В 1940 году Сахарнов поступил в Ленинграде в Высшее военно-морское училище имени М. В. Фрунзе. В 1941 году курсантом первого курса училища участвовал в боях на Ленинградском фронте. Осенью 1941 года был эвакуирован (пешком по «Дороге жизни» через замёрзшую Ладогу). Военно-морское училище окончил в Баку в 1944 году. После окончания училища воевал на Чёрном море на минном тральщике под Новороссийском. Был награждён орденом «Красного Знамени».

В 1945 году в составе Тихоокеанского флота принимал участие в войне против Японии. Участвовал в боях в корейских портах Расин и Сэйсин.

После окончания войны Сахарнов продолжил службу на Дальнем Востоке на торпедных катерах в качестве штурмана и начальника штаба соединения.

С. В. Сахарнов был направлен на учёбу в Морской институт в Ленинграде, где защитил диссертацию и получил учёную степень кандидата военно-морских наук.

Именно во время учёбы в Ленинграде Сахарнов начал писать свои первые рассказы и сказки. Большую роль в становлении Сахарнова как писателя сыграл детский писатель Виталий Бианки, учеником которого стал Сахарнов.

Печататься Сахарнов начал с 1954 года. Первая его книжка называлась «Морские сказки».

В течение пятнадцати лет С. В. Сахарнов был главным редактором журнала «Костёр».

С. В. Сахарнов участвовал в экспедициях в Арктику, на Командорские и Курильские острова, на Кубу. В 1974 и 1977 годах он жил в заповедниках Танзании и Индии.

В основном Сахарнов писал в своих произведениях о море, о подводном мире, был автором энциклопедий и научно-популярных книг, посвящённых мореходству.

Сахарнов известен в России как детский писатель, но им также написаны и книги для взрослых: книга фантастики «Лошадь над городом», роман о войне на Тихом океане «Камикадзе» и книга «Сын лейтенанта Шмидта», являющаяся своеобразным романом-шуткой на тему книг Ильфа и Петрова.

В последние годы жизни писатель работал над незаконченным и не изданным в виде отдельной книги произведением «Шляпа императора», отдельные фрагменты которого печатались в журналах.

С. В. Сахарнов скончался 23 сентября 2010 года в Санкт-Петербурге.

 

Проза: 

ЧЕРЕПАХА

Зима выдалась суровой. Палящая Цита с каждым днем все раньше поднималась над горизонтом. Опаленные ее лучами, глины рассыпались. Гасли зеленые пятна на камнях, мелели ручьи. Желтые пятна пустынь, медленно распространяясь, поднимались на склоны гор. По ночам на иссохшую землю обрушивались ветры. Они били друг о друга сухие комья, перетирали их в пыль, поднимали в воздух и уносили. Оранжевые столбы медленно бродили за потемневшими защитными колпаками городов. Люди задыхались. Вентиляторы, бесшумные и надежные, начинали в такие дни угрожающе завывать. Они с натугой гнали из-под земли на пустынные улицы струи теплого, пахнущего металлом воздуха.

А за прозрачной стеной, окружавшей город, лопалась земля. Между столбами подвесной дороги появлялась прихотливая сетка трещин. Равнина становилась похожей на старое коричневое стекло, затканное паутиной. Трещины засыпал песок, расселины возникали там, где только что блестели пересохшие содовые пространства озер.

А в безоблачном небе равнодушно сияла Цита. Она поднималась к зениту, медленно опускалась, дымная и багровая, пока наконец не сваливалась за горизонт, но, прежде чем исчезнуть, источала столб огня, и багровые тени вспыхивали на стеклянных стенах домов.

К концу месяца реки и ручьи пересохли. Серый пыльный налет покрыл камни.

Истомленным жарой и сушью людям каждый вечер показывали по телевидению моря. Им показывали, как клубятся там тучи, опускаясь, тяжелой моросью выпадая на камни. Голубые камни, покрытые пленкой воды... Вода текла по ним, собираясь в короткие ручьи, опуская белые нити в море.

Густые черные воды колыхались на экранах безжизненно и угрюмо. Камеры погружали, и перед зрителями начинали скользить силуэты рыб. Безразличные, фантастические, они проплывали, лениво шевеля хвостами.

Люди ждали весны. И она пришла. Над выжженными степями Тавесты заклубились сизые облака. Они приходили со стороны моря, накапливались и уплотнялись. Над равниной облака останавливались и сбивались в первый видимый с земли слой. Они стояли неподвижно, копя влагу. Выше их громоздился второй слой, за ним третий. Лиловый сумрак опускался на землю. Планета ждала. В городах у выездов за предохранительный купол и на вокзалах горели тревожные транспаранты.

Сумрак над планетой сгущался. Черные ядра зреющих туч медленно перемещались в густом, насыщенном электричеством воздухе. Воспринявшая от них заряды сухая пыль поднималась столбами вверх. Нижний край тучи начинал светиться.

И тогда первые тяжелые капли отделялись высоко в небо от облаков верхнего яруса. Их падение рождало лавину. Отяжелев от водной ноши, тучи вскрывались, и на планету обрушивался поток. Тьма падала на землю. Становилось трудно дышать. Земля вспухала. Пенные фонтаны били из нее. Реки выходили из берегов. С гор с ревом сваливались водопады. Степи превращались в моря. В городах зажигали свет.

Потоки воды с неба лились день за днем. Напряженная от избытка электричества атмосфера рождала грозы. Грохоча и светя зарницами, они проходили, теряясь за цепями гор.

И так каждый год...

 

* * *

Утро началось - это показали часы. Небо за окном было по-прежнему черным, но в нем уже, как два огромных красных жука, бродили спутники. Долина была пестрой, словно выложенной черными и розовыми плитами: черные тени и розовая, залитая светом спутников пыль.

Толик проснулся оттого, что свет упал ему на лицо. Он поморщился и потерся лицом о подушку. Он не любил вставать, а еще больше не любил выходить из дома. В доме не было костюма, который был бы ему впору. Над головой зашуршало (включился репродуктор), и Леда позвала к столу.

- У тебя мокрая голова, - сказала она. - Ты опять умывался под душем? В этом месяце ты уже лежал с простудой.

Толик промолчал. Они завтракали одни. За окном беззвучно взметнулась пыль. Неслышно запел мотор. В узком иллюминаторе вездехода дрожала чья-то спина.

- Леда, почему давно не приходит отец? - спросил Толик.

- Он очень занят. Леда встала и, подойдя к окну, опустила звонкую штору.

Заходил спутник, и резкий свет его воспламенил долину.

- Неудачно поставлен дом, - сказала Леда. - Теперь все дома строят окнами внутрь. Дом-кольцо. Ты мог бы в нем бегать без остановки.

Она невесело засмеялась, и Толик подумал, что Леда чем-то встревожена - Мы уезжаем завтра? - спросил он.

- Да. Она прошлась взад-вперед по комнате, ее босые ноги примяли беспокойный ворс ковра.

- Домой? - спросил Толик.

- Домой.

- Я увижу Город?

- Конечно, мы будем в нем жить.

- И подвесную дорогу?

- Мы поедем на ней.

- А я так и не увидел здесь ни одной черепахи.

- Это потому, что их стало мало. Они очень осторожные и не выносят света. Толик сидел в своей комнате - маленькой комнате, увешанной игрушечными картинками из жизни Тавесты, и проверял костюм. Он умел проверять его, четыре проверки, четыре раза надо совместить стрелки - все равно Леда не выпустит, не сделав проверок сама.

Леда пришла и помогла одеться (она всегда это делала), проводила до дверей шлюза и открыла входной люк.

Люк отпал, и Толик ступил металлической подошвой на розовую землю. Легкое облачко выплеснулось из-под ноги, в губчатой ноздреватой поверхности планеты появилась вмятина. Жидкий разреженный воздух не смог удержать пыль, и та бессильно упала.

Толик шел к Старым холмам, где много больших нор и трещин и где раньше водились черепахи. (Они водились там, так говорили и отец, и начальник станции, и механик, а они жили здесь еще двадцать лет назад, когда и самой станции не было, а вместо нее стоял старый вагон подвесной дороги, потом разобранный.)

Над ухом ворочался автомат. Он впускал в шлем воздух и выбрасывал его. Он стрекотал, как большое доброе насекомое, которое забралось в шлем и примостилось над самым ухом. От того, что он работал, казалось, что идешь не один, что все время идут двое.

Губчатая земля перед Толиком дрогнула, и по ней пробежала прихотливая трещина. Горы распадались, не выдерживая бесконечных нагреваний и охлаждений, они были слишком стары для того, чтобы нести бремя своей жизни. Трещина была неглубокая. Толик обошел ее. По долине, исполосованной черными и розовыми тенями, он достиг подножия Старых холмов.

Толик любил смотреть на них из окна станции. Были еще и Новые холмы. Они лежали у самого горизонта и напоминали волны - плавно изгибаясь и раскачиваясь, текли за горизонт. О них ничего нельзя было подумать, кроме того, что это холмы и что, может быть, они движутся.

Старые холмы - другое дело. Изломанные и исковерканные, они боролись и тщились сохранить черты того, чем были или могли быть когда-то. Один холм был похож на кита. У него была большая голова, бессильно упавший плоский хвост и торчащий в спине, расщепленный надвое гарпун. Кита Толик увидел сам, а Садовника, Ослика с тележкой и Жабу показала ему Леда.

Толик заглянул под первый лежащий у самого подножия холма камень. Ничего. Тогда он побрел от камня к камню (бурые и бугристые, они громоздились друг на друге).

Камни поднимались легко, они поднимались как огромные куски декораций и беззвучно катились вниз, не высекая искр и не выбрасывая вверх короткие струи пыли.

Добравшись до вершины холма, Толик сел па круглую лобастую глыбу. Он сидел и слушал, как стрекочет над ухом автомат, и как остывают руки и ноги. Камень, наверно, был горячий - автомат угрожающе загудел, торопясь менять воздух.

Толик встал и повернулся, чтобы начать спускаться вниз, он сделал уже первый шаг, как вдруг увидел черепаху. Он никогда не видел живых черепах, только на картинках в книгах у отца и в телевизионных передачах, но он сразу понял, что это и есть настоящая черепаха, такая, о которой мечтал. Он наклонился и осторожно двумя руками вытащил ее из трещины. Черепаха не успела изменить форму и была согнута под углом так, как лежала: половина тела в трещине, половина наружу.

Он провел перчаткой по ее пыльной спине, и та сразу заблестела.

Прижав черепаху двумя руками к груди, он понес ее, осторожно ставя башмаки между камнями и сильно отклоняясь назад. Склон холма был крутой Толик долго петлял по нему.

Потом он шел по долине к станции и думал о том, что завтра возьмет черепаху с собой, и что она будет жить у него в Городе. Странно, что в книгах у отца не было ничего написано о том, что едят в неволе черепахи, и в телевизионных передачах люди тоже только собирали черепах, но никогда не кормили их.

Когда последний замок костюма был расстегнут, Леда сказала:

- Какой ты молодец! Мы живем здесь три года, а ты первый поймал черепаху. Нужно показать ее всем.

Черепаха лежала на полу, на ворсистом упрямом ковре, постепенно меняя форму. Она не была больше согнута под углом, она выпрямилась. Леда потерла ее тряпкой, и Толик, присев, смотрел, как под прозрачной броней плавают оранжевые глаза и красно-синие внутренности и как, медленно изменяя форму, черепаха движется в тень. Она текла по ковру, как кусок жидкого стекла, обтекая ножки стула, никуда не торопясь и ничего не пугаясь.

Леда ушла. Толик раздобыл картонный ящик и посадил в него черепаху.

Очутившись в ящике, она тотчас начала медленное неотвратимое движение вверх по стенке.

- Нельзя! - Толик осторожно толкнул черепаху вниз и почувствовал в ответ холодную прочность камня. - Все равно нельзя!

Черепаха опустилась на дно и, образовав там кольцо, замерла.

Толик сбегал в лабораторию (там лежали приборы почвы) и принес кусок оранжевой пористой глины. Он бросил кусок на дно, черепаха тотчас дрогнула и потекла к нему. Дыра посередине ее вытянулась, уменьшилась, превратилась в щель, а затем исчезла. Черепаха наползла на глину, накрыв ее своим телом. Кусок глины проник в тело черепахи и начал медленное движение по нему, теряя очертания и рассыпаясь.

Когда черепаха отползла, на том месте, где она только что лежала, осталось пятно тонкой коричневой пыли. Толик вспомнил, что такие пылевые следы несколько раз попадались ему во время прогулок.

Он положил на дно ящика игрушку - подзорную трубу, и черепаха, окружив ее, снова образовала кольцо.

- Как ловко это ты делаешь! - сказал Толик. - Ты умная и спокойная.

Он положил в ящик три кубика, и черепаха, соглашаясь на условия игры, проникла между ними - на дне ящика получился узор, созданный ее телом. Толик отбросил крышку и, наклонившись над ящиком, уперся о дно рукой. Он растопырил пальцы, и черепаха, окружив руку, повторила пятиугольный знак, описанный вокруг ладони и пальцев.

- Ты что делаешь? - спросила, заглянув в комнату, Леда.

- Мы играем. Ты знаешь, как хорошо с ней играть! Я назвал ее Черепаха!

- Конечно. Черепаха с большой буквы. Ведь это, может быть, последняя из черепах. Поиграешь, посмотри цветные картины. Я задержусь: сегодня мы едем к Дальним холмам.

Вечером пришел отец.

- О, черепаха! - сказал он. Он присел над ящиком и с усталым любопытством долго смотрел в огромные, увеличенные выпуклой прозрачной броней оранжевые глаза. Они медленно перемещались, плавали, как пузыри желтого воздуха, и равнодушно смотрели на человека.

- А где Леда? - спросил отец.

- Она уехала. Леда вернулась уже после того, как отец ушел, и стала расспрашивать, что Толик делал без нее, но говорила только о черепахе.

- Ее надо вынести за дверь. Здесь чересчур много воздуха и очень тепло, - сказала она.

- Хорошо, я вынесу, - согласился Толик. - А где она будет жить в Городе?

- В Городе? Ее придется оставить здесь. Толик почувствовал, как теплеет у него в глазах и как чья-то мягкая рука сжимает ему горло.

- Как оставить?

- Очень просто. Ты ведь не хочешь, чтобы она погибла? Увезенные отсюда, они быстро погибают. Это пишется во всех книгах. Можешь спросить у отца.

Леда впервые за вечер произнесла слово "отец".

Толик заплакал. Он плакал потому, что все, что так чудесно устроилось, что изменило жизнь и сделало ее непохожей на то, что было, когда он был просто один, совсем один, рушилось.

Он наклонился над ящиком и осторожно погладил холодное блестящее тело, совершенное и замкнутое в себе. Легкое покалывание пронзило ею пальцы и заставило сердце биться быстрее.

Черепаха перестала ползать по дну и лежала посреди ящика, собранная в правильную полусферу.

- Мы уезжаем завтра. Время не изменили. Сегодня последний день, - сказала Леда.

Они сидели в креслах друг против друга, и Толик подумал, что у Леды сильнее обычного горят глаза и нахмурен лоб.

- Сколько мы жили здесь, в горах? - спросил он.

- Пять лет. Два года, когда ты был маленький, ты жил без меня дома.

- Леда, - Толик пересел на ковер к ногам Леды и, тронув ее руку, спросил:

- Расскажи о Земле. Ведь люди прилетели оттуда?

Леда кивнула.

- Говорят, там сколько угодно воздуха, много света и повсюду растет трава. Да?

- Да, зеленая трава и над ней высокое небо. И воздух, воздух... Много воздуха. Здесь, у нас в горах, его почти нет, а в Городе его много, но он пахнет маслом и электричеством. На Земле не нужно никаких костюмов, выходишь в одной рубашке и бежишь навстречу ветру. Один, совсем один, а кругом трава, зеленая трава без края...

- Ты никогда не рассказывала мне про Землю. Расскажи что-нибудь еще про траву.

- Что? Я сама знаю о ней так мало, только из книг да из фильмов. Она зеленая и похожа на полоски бумаги. Если много таких полосок приклеить к полу и хорошенько взъерошить, получится трава... Ты меня понял? Черепаху придется оставить здесь.

- Да.

- И не сердись. Я понимаю: за три года это твой первый друг. Вы бы так славно играли с ней.

- А звери? На Земле много зверей? Леда поежилась, короткие волосы, кольнув, больно коснулись плеч.

- Да, очень много. Когда-то с Земли их привезли и сюда, но они все погибли. Остались те, кого выпустили в море. Их называют рыбами и дельфинами, но это уже не дельфины и не рыбы, настоящие рыбы и дельфины другие. Что-то произошло с ними, они изменились за каких-то триста-четыреста лет. И черепахи. Они выжили, но кто бы мог подумать, в какие странные существа превратились они! Только мы не изменились - люди... Хотя кто знает: вот теперь мы все заболели тоской по Земле. Не спрашивай меня больше о ней. С тех пор как я родилась, как помню себя, я все время думаю о Земле...

Когда Леда проснулась, на часах еще не было пяти. За выпуклым стеклом по-прежнему дрожала лиловая чернота.

Она оделась и по бесшумным ворсистым дорожкам прошла к выходной шахте. Медленно повернулся на оси массивный люк. Леда вышла из дома. У ее ног начинались и убегали вдаль пробитые человеческими подошвами тропинки. Дымилась ночная долина. Черные зубцы холмов наступали на станцию.

Леда подняла лицо кверху. Прямо над ней, круто выгибаясь, уходило вверх покрытое геральдическими созвездиями небо.

- Прощайте, звезды!

Край неба начал светлеть. Восход разгорался над холмами. Пожар метался по камням. Зеленая тень станции кружила по долине. Небо дрогнуло. Из-за горизонта вырвался изумрудный луч и расколол долину на две неравные части.

Звезды исчезли. Зеленая в дымных полосах Цита стремительно поднялась над планетой.

Внутри станции послышался ноющий звук мотора: просыпались люди. Начиналось последнее утро. Леда постояла, тряхнула головой, задела волосами стекло шлема и, повернувшись, шагнула внутрь дома.

Последний день...