Морозова Елена

Елена Морозова живет в Донецке. По образованию инженер-математик, журналист.

За книги последних лет награждена международной литературной премией МСПУ им. Владимира Даля.  

Лауреат международной литературной премии "Свой вариант" за лучшую публикацию 2012 года. 

Член "Межрегионального Союза писателей Украины" (МСПУ).

Три поэтические книги: «Босиком по грусти», «Соло времени», «Под облаками»

Пять книг прозы: сборники рассказов «Раз-два-сказики», "Прищепки для звезд", повесть «Такси для Парвати», сборник рассказов для детей «Если в гости зашла кенгуру», избранные рассказы "Фиалковые поля" (Германия).

Является лауреатом и имеет дипломы ряда международных литературных конкурсов:

В том числе:

Золотой лауреат международного литературного конкурса «Русский Still-2012» (Германия, 2012) в номинации «Проза детям», дипломы «Автор – стильное перо» в номинациях «Поэзия» и «Юмор».

Дважды лауреат международного литературного конкурса имени Натальи Хаткиной «Cambala – 2011». Дипломы второй степени (Серебряная Cambala) в номинации «Детская литература» и третьей степени (Бронзовая Cambala) в номинации «Проза».(Украина, 2011).

Публиковалась в периодических изданиях и альманахах Украины и стран ближнего и дальнего зарубежья (Россия, Казахстан, Германия).

В том числе: «Кукумбер» (Москва), «Казаки» (Москва), “Фантаскоп» (г.Сергиев Посад), “Лёгкое дыхание” (Германия, г.Гютерслоу),  «Звезда Прииртышья» (Казахстан), «Дикое поле» (Донецк) и т.д., всего более ста публикаций.

 

 


Поэзия: 

* * *

Дождю какое дело до меня?

Он пальчиками трогает скамейки,

на ощупь, словно нищий – свой медяк.

Он мир легко трясёт, а тот, звеня,

приплясывает в мокрой бумазейке.

Лудильщик сверху, леечку лудя,

вприщур меня высматривает зорко.

А мне сегодня так… Мне до дождя.

Сама себе истец, сама судья,

на жизнь взираю с вечности пригорка.

18.04.08

* * *

Для чего, мой Господь, мне себя беречь,

когда ходит звезда, не касаясь плеч,

по небесной воде, по реке, что вспять

убегает от рук. И рук не отнять.

Когда в лунном пятне распушится ветвь,

по весне полноводны и жизнь, и смерть.

Для чего, мой Господь, мне себя беречь,

если в слове Твоём заведётся течь,

если оземь с ладоней крошится свет,

словно пешей звезды неостывший след.

10.04.08

* * *

Когда-нибудь и мы отчалим,

переполох устроив в доме.

И дом - едва обозначаем

трубой, квадратиком в альбоме,

в саду на мель на век осевший,

старьём гружённый и мечтами,

не побелённый – поседевший,

по закуткам хранящий в тайне

то лето, запахи лаванды,

сухих пучков полыни горькой...

Отчалим. Край обетованный –

альбомным домиком в котомке.

02.09.07

* * *

Шагнешь в зазеркалье и канешь там в Лету,

уже безучастной к оставленным где-то

простым атрибутам домашнего быта –

тобой не замечен их явный избыток.

Шагнешь по тропе, как по линии фронта.

Два мира зависли – тоскуют о ком-то.

И только Горшечник не то чтобы судит, –

бессменно вращает гончарный круг судеб.

В пробоины света шагнешь, как на плаху,

в горсти не зажавши ни пропуск, ни плату.

Изымется всё мало-мальски земное.

Ни в райские кущи, ни в холод зимовья

душе твоей вечной не взять их с собою.

Два мира зависли, пронзенных любовью...

25.02.07

Вечность

Под пеплом тучи плавится закат,

и сотни новых звёзд готовы к лёту.

Плутует вечность, и, за кадром кадр

сменив, не оголится ни на йоту.

С причала наблюдаю, как река,

у кромки коронованная лесом,

темнеет миг за мигом, но пока

ещё в ней апельсиновые всплески;

я сознаю: вот райский уголок!

Удобный случай время одурачить,

но катится Вселенной колобок,

и вечность снова все переиначит.

10.06.07

Улочка в Покхаре

Бледно-желтое манго, а привкус знакомый – хвои.

Это мне, чужестранке, вкушать его плод – дивиться.

Но острейшего карри не съесть без усилий воли.

И смотреть, как корзину с бамбуком несет девица.

Эта улочка в Покхаре, с озером и холмами,

где случаются ливни, от града слетают листья.

На машинке непалец выстрачивает "OM MANE…"

Его бизнес равняется вере простой буддиста.

Под баньяном раскидистым купишь заморских фруктов.

Fresh салат по-тибетски мой с бабочкой из моркови.

И в полуденный зной эта улочка сходит с рук мне,

инородке, взращенной судьбою на русском слове.

25.04.07

Фараон

Каир январский, пыльный, облачный.

Музей. У маски золотой

стояла долго молча я.

Скажи, дитя, божок земной,

как может течь без затруднения

из глаз твоих свет голубой?

Душа угасла – удивление:

как может течь само собой?

Зачем тебе шакалик каменный?

Окликнешь – не проснётся он.

Как мало жил ты. Чьё раскаяние

хранит тебя, Тутанхамон?

Зачем тебе кувшины винные,

хлеба, зерно, фигурки слуг?

Душа ушла в миры невинные,

а тело лишь пустой сосуд.

Закат над Нилом гаснет палевый.

Прощай, правитель, фараон.

...Мальчонка крутится под пальмами –

папирусом торгует он.

25.12.07

Хаммамет

Белоснежный город Хаммамет,

усеченный по горизонтали:

сахарная речь араба тает,

сфера в небе виснет золотая,

с полусфер земных качая мёд.

У мечети купол – с кулачок,

на молитвы Божии помазан.

Поведусь на частный, с хной, оазис,

но косит хозяин нервно глазом

на мой фото-пристальный щелчок.

Кадр на память – Африка и я:

Стоголовый кактус у дорожки,

вид на море с глянцевой обложки,

а в отеле восемь плоских кошек

кормит горничная Джамиля.

Наберу в пакетик мушмулы,

полчаса по берегу к Медине, –

красотой пленил он древних римлян,

а француз гостит ещё и ныне,

артишок жуя под крик муллы.

18.05.08

Синайский дар

Удрать по-птичьи в тёплые края

и с парой желтоштанных трясогузок,

пропевших на рассвете, как и я,

святые имена с акцентом русским,

осесть в отеле тихо и вольно

под зеленью редчайшей на Синае,

смотреть на три страны, как на одно

пространство неделимое. И, зная,

кто в этих водах стопы омывал,

кто с этих гор, песчаных и горбатых,

смотрел на мир – как примет тот слова

"Брат, не убий врага, не то, что брата!"

Еврей, араб... Как плещется залив!

И женщина – из бедуинов – в ярком.

Как плещутся наречия молитв...

Пока пророк склонился над подарком.

22.12.07

Банщик

Раскочегарь пожарче, банщик.

Тут пахнет кедром и смолою.

Там – стыло, там туман-обманщик

завис, белёс, над Кучерлою.

Кинь свежий веник, дай мне шайку,

а сам иди, иди, не мешкай,

смотреть на хариуса стайку

у водопада меж камней и

в молочном облаке меня ты

не замечай, не замечай-ка.

Неуловимо веет мятой,

и лёгкий вздох – ивано-чайный.

Озёрный всплеск. И белым боком

мелькает рыба, тянет паром.

Туман густеет на востоке.

Эй, банщик, в печь добавь-ка жару.

22.06.09

* * *

Проснусь... Какой денёк с утра погожий

сегодня так нежданно послан мне!

За легким тюлем золотые дрожжи

небес опарных поднялись в окне.

И можно все забыть, забраться в кресло,

минутный не отслеживать цейтнот,

а лишь смотреть, как солнечное тесто

вот-вот в тазу небесном подойдет.

11.03.07

Лунное

Лунный камешек зажми в ладони.

Ступишь в воду – осознаешь: дно не

гребень древней рыбы и не кратер.

Дно – твой путь, не длинный и не краткий.

По воде ходить – не хватит веры.

По воде, как посуху, наверно,

ходят те, кто всех простил и любит…

Наиграй сонату нежно, Людвиг.

Чтобы до крови не ранить стопы.

Наиграй мелодию мне, чтобы

под звучанье "до диез" прилива

поняла я, что

простила.

17.07.07

* * *

Напиши моё имя, и снег сохранит филигранный твой жест.

Напиши озорно, дирижируя сонмом озябших божеств.

Напиши на снегу моё имя.

Смеясь, оброни: "До снегов".

А из вечности кто-то в ответ рассмеётся, но ты никого

не найдешь в этом чёрном пространстве.

Облепит бульварный софит

нежным светом рассеянным низкую ночь.

Скоро снег полетит.

30.01.08

* * *

Поцелуй меня ещё, любимый.

В небе пляшет звёздная метель.

Тонкий месяц, одинокий схимник,

золотым рожком цепляет ель.

Поцелуй твой нежен – сердце тает.

Ночь кружит, роится высоко.

Сыплет лунным эфемерным тальком

в наше приоткрытое окно.

Поцелуй ещё меня, любимый.

Рук разнять нет сил, да и зачем...

И с душой, любовью опалимой,

засыпаю на твоём плече.

Мне обещана новая жизнь

Облаками зима затоварена.

Словно в тесных портах корабли.

Забываю, как выглядит зарево...

Эти белые, беглые дни.

Стали дом мой и сад мой – заснежены.

От калитки глубок полукруг.

У забора укутаны бережно

две лозы винограда от вьюг.

Но зиме, как чужбине, я – беженка,

терпеливый в пути пассажир.

Полустанками дни, побережьями,

промелькнут, холодны и чужи.

Мне, зима, отпусти одиночество…

В жар и пряность кунжутную звёзд,

в буйство зелени, звон, её зодчество,

и охристость осенних берёз

отпусти. Отпусти меня сразу же,

как вспорхнут под застрехи стрижи…

На лозе почкой розовой, радужной,

мне обещана новая жизнь.

12.01.06

* * *

По голосу, взгляду, руке,

По каждому часу в апреле,

По крыльям, похожим на те,

Которые рядом летели.

По алым тюльпанам в саду,

По платьицам белым у вишен,

По фразе, которой не жду,

По письмам, что больше не пишем.

По жесту, молчанью, рывку,

По жертве, оцененной всуе,

По этому даже стиху

Я вижу: любовь не спасу я.

Август

Сухие звуки августа в природе.

Смородиновый куст уж так не ал.

На Спаса яблоки настояны на мёде

и даже те, которых ты не рвал.

Чуть-чуть охрипший, тембр сменивший ветер

лениво обдувает нежный сад,

где первый желтый лист с вишнёвой ветви

слетит, как шмель. Где зелен виноград

и чёрен жемчуг бузины у окон,

а издали покажется – грачи,

ты подбежишь взглянуть на них, но только

рассыплешь в руку c ягодок лучи...

13.08.06

Лёгкий стишок

У окошка часы тик-так,

в крымском дворике всё не так...

Кот бесшумно вошёл, и шаг

невесом его, как душа.

В уголочке иконка – Бог.

Ступишь босо – дощат порог.

Абрикос с ветки шлёп – тяжёл,

сочен, крупен и красно-жёлт.

Отряхнёт солнце сотни искр,

до прожилок просвечен лист...

Ступишь в утро – горяч и рыж,

абрикосовым солнцем с крыш

день растянется, словно кот,

и вздохнёшь ты легко-легко...

22.07.03

Черепок

Воды пригоршню мне из упавшей звезды набери.

Пока в глиняной чаше её океанский прилив.

Пока в теле медузьем её фиолетовый свет

не горит и не меркнет, а падает, словно во сне...

От последних лучей я очаг разожгу и смирюсь.

Заучу все молитвы – счастливою стать – наизусть.

Но однажды я к уху пустой приложу черепок

и услышу, как плещется космос о глиняный бок...

15.02.06

Облако

Ни пристанища ему, ни логова,

облаку, а лишь простор и путь,

да к холму замшелому, пологому,

на мгновенье головой прильнуть.

Пересмешником земного - облако:

что если на небе, есть под ним.

Осьмикрылое, чудно не обликом,

а усердием. Но им одним

не понять летучему мир временный.

Да и нечем страннику небес.

До полудня жить ему отмерено

и упасть косым дождём на лес.

17.09.07

Под облаками

Вечер прятал тени, хранил телят,

загоняя в сеном пропахший хлев.

С фонарём звезды отыщу тебя

и внесу к столу молоко и хлеб.

Не старайся зря, всё равно уйдём

по полям, по облачным, – сколько их!

А под ними – речка, простой наш дом,

и накрыт в нём стол на двоих. И миг

или час, иль день, или вовсе год –

в кладовых времён закрома минут –

промелькнут, и ты, мякиш хлеба в рот

положив, вздохнёшь: "Хорошо же тут!"

26.05.2006

Проза: 

 

Луна в тумане

 

С утра ничего не ладилось. Бывают такие дни. Тянутся, словно повозка, мимо, только цок-цок копыта-минуты.

Всю светлую часть суток я провалялась с книгой, сменив японскую прозу на Курта Воннегута.

Январские вечера в этом году туманные, дождливые, безлунные.

Распахнув дверь на балкон, я вдохнула студеность. И вдруг мне показалось, будто что-то влетело в квартиру. «Странно, — подумала я, — для летучих мышей не сезон».

Может, порыв ветра колыхнул штору. Я прикрыла дверь и оглянулась.

Обычный рыжий мотылек бился о плафон люстры, «Откуда? Среди зимы? — удивилась я. — Хотя январь в этом году теплый».

Приоткрыла окно — лети, мол, в холодную ночь.

Телефонный звонок отвлек меня от созерцания порхающего по комнате насекомого. Голос принадлежал моему знакомому поэту.

— Лена, передали по радио, что в Африке из какой-то лаборатории улетели галлюциногенные бабочки.

— По-моему, одна из них у меня в гостях. Вон порхает у лампы, — улыбалась я в трубку.

— Слушай, Африка где? А где мы? Не шути. Но на всякий случай не смотри на нее…

Но я уже не слушала поэта. Мне показалось, что золотисто-голубая сеть накрыла комнату. Я тряхнула волосами, разгоняя видение.

На диване сидел самурай.

Его японские глаза смотрели мимо меня.

Он приподнялся, поклонился и вновь присел.

— Я знаю, ты мне кажешься, — сказала я древнему рыцарю, с интересом рассматривая его странный многослойный наряд.

— Луна и сейчас высоко в небе. Предметы существуют, даже если они невидимы для нас, — сказал гость и снова почтительно поклонился.

— Как зовут тебя, призрак?

— Что скажет тебе мое имя? Знаешь ли ты имя Луны? Знаешь ли ты имена? Люди придумывают имена каждый раз заново.

— Как же быть?

— Слушать свое сердце.

— Ты почитал учителей, исполнял долг, сражаясь за Родину, но где ты сейчас?

— Когда ты снимаешь вечернее платье, то не вопрошаешь же: «О! Где мое платье? Где теперь мое платье?». Когда Луна уходит в туман, ты не причитаешь: «Где Луна? Отчего Луна нас покинула?». Я лишь снял наряд Земли и надел одежды Луны. Живи, помня, что Луна всегда в небе. И днем, и в туман, и когда ты снимешь одежду Земли, и когда узнаешь новые имена.

— Ты говоришь мудро.

Вдруг гость исчез. Покалывало в висках.

Окно было распахнуто, и мотылька нигде не было видно. Густая белесая пелена влажно укутала небо.

Я посмотрела сквозь туман. Лунный самурай улыбался мне.

 

 

2010 г

 

 

Михаил Захарович

 

 

 

Нашего дворника, пожилого молчаливого мужчину, все зовут по-свойски — Мишей.

Иду как-то утром за хлебом в ларек за углом. Вижу: стоит он посреди двора, густо усыпанного пожухлой листвой, с кем-то сердито препирается. А рядом никого. Подошла и вкрадчиво спрашиваю:

— Миша. С кем беседуешь?

Он кивнул куда-то вниз и сплюнул.

Я пригляделась — к корявой метле прицепился маленький, не больше котенка, толстый человечек и энергично трясет сухие лохматые ветки.

— Это кто? — удивилась я.

— Да… Гном дворовой… Бешеный. Покоя мне не дает. Всякую пакость во двор тащит: ветошь, палки, коробки. Дом, видите ли, строит. А мне убирать…

— Но, ведь скоро зима. Он же должен где-то жить. Еще простудится и умрет, — пожалела я гнома и, нагнувшись, хотела погладить. — Хорошенький.

Гном зло цапнул меня за руку и еще сильнее затряс метлу.

Я ойкнула и потерла палец.

— Он — дикий, — отечески пробурчал Миша.    Его на ласку не возьмешь... Смотрите, как его корежит!

— А если домой забрать? — предположила я.

Гном замер.

— Возьми его домой, — вдохновилась я. — Постели ему на кухне. Молока дай…

— Тьфу. Еще дома его физиономию созерцать каждый день. Хватит с меня и того, что он работать мешает.

Гном снова затряс метлу, стал грызть ее, ломая тонкие ветки.

— А знаете, Елена Юрьевна, для чего ему дом понадобился?.. — старик выдержал внушительную паузу. — Он жениться хочет!

Я улыбнулась.

— На ком? Кто избранница?

— Да барышня из вашего подъезда. Спаниеля выгуливает. Тоже нянчится с ним. Конфетами кормит. Сюсюкает. Тьфу… — дворник сплюнул и растер плевок ботинком. — Этот и влюбился в нее.

Гном снова утих, но как-то иначе на этот раз.

— Как только она уходит, он в обморок падает и лежит трупиком. Я его сметать начинаю… надоело мне уже это... Ух, бомж, сквалыга…

Миша стряхнул беднягу с метлы и стал работать — за ночь много нападало листьев.

Покачав головой, повернулась идти, но гном подпрыгнул и уцепился за мой сапог.

Я нагнулась. Это был самый обыкновенный дворовой гном: рыженький, заросший, какой-то жалкий. Я помахала перед его носом пальцем.

— Слушай, об Оле и думать забудь, — сказала строго. И Мишу не терроризируй. Зачем чистоту двора нарушаешь?

Гном понуро слез с сапога. Постоял еще немного и куда-то исчез. Наверное, у него свои потайные местечки были.

—Ты бы его на рынок снес. Может, пристроишь в хорошие руки? — обратилась я к дворнику.

Старик на мгновение замер, видно, обдумывал предложение, но потом снова замахал метлой.

 

Прошла неделя.

— Елена Юрьевна, — подзывает меня как-то Миша, — послушал я вашего совета и стал всех расспрашивать: гном не нужен? Наслушался шуточек… Но в конце концов нашел сердобольную старушку. Отдал. Так что ж — он через день сбежал. Не понравилось, значит… Да вон он, выглядывает.

Я заметила рыжий колтун над камнем.

— Вот бестия, — ругнулся дворник.

 

Ноябрь пролетел в делах. Дважды мне пришлось уезжать из города. Я забыла про гнома. Но тут как-то встречаю Нину Васильевну. Женщина спешит поделиться новостью:

— Ой, Леночка, радость у нас. Оля, ну та, что с первого этажа, замуж вышла… За финна, — прибавила соседка, закатив глаза, что означало «хорошо устроилась».

Я покивала, поддержав разговор, и тут вдруг вспомнила про гнома. Помчалась во двор. Замерзшая земля, притрушенная снегом, голые деревья…

Вижу: у ларька с хлебом, на выходе из двора, стоит Миша. Бегу к нему.

— Гном… где он?

Дворник глянул на меня косо и махнул рукой.

— На кухне… Молоко пьет…

 

С тех самых пор я Мишу зову уважительно — Михаилом Захаровичем.