Перейти к основному содержанию

Мощенко Владимир Николаевич

Мощенко Владимир Николаевич родился 16.03.1932 в г. Артемовске (ныне Бахмут) в семье служащего. Окончил Литинститут (1963), ВПШ при ЦК КПСС (1971) и Высшие академич. курсы МВД СССР (1980). Был членом КПСС (1962—90). Работал в газетах: "Комсомолец Донбасса" (1952-54), "Ленинское знамя" (1957-66), был редактором в изд-ве "Донбасс" (1966-67), зав. сектором информации Донецкого обкома КП Украины (1967-69), нач. отдела МВД СССР (1971-83), редактором рус. отдела в журнале "Еврейская улица" (1989-96). Печатается как поэт с 1955: "ЛГ". Автор кн. стихов: Навстречу ветру. Тбилиси, 1962; Древо. Донецк, 1966; Солнце и снега. Донецк, 1970; Зеленая ночь. М., 1976; Родословная звука. Стихи и переводы. Чебоксары, 1984; То же. М., 1996; Воспоминания о дилижансе. М., "Интер-Весы", 1990; Незнакомый полустанок. М., 1999; Вишневый переулок. М., "Ладомир", 2001 (предисловие А. Ревича). Печатается как поэт и прозаик в журналах: "ДН" (2000, № 3; предисловие А. Ревича), "Предлог". Переводил поэзию народов СССР. Член СП СССР (1972). Член редколлегии журнала "Русский еврей" (с 1997). Награжден медалями "За доблестный труд", "За мужество по охране обществ, порядка", "За выслугу лет" 2-й и 3-й степени.

 

Мощенко
Владимир Мощенко с Василием Аксёновым (слева) и Александром Межировым (в центре)

* * *

Сказал рассудку вопреки,

Не помышляя об удаче.

Там, по ту сторону строки,

Не так, как здесь, там всё иначе.

-

Там – несгоревшие дрова,

Хоть тень от дыма – на сугробе.

Там и жена моя жива,

Которая теперь во гробе.

-

Не вздрагивай.

Не прекословь,

Жизнь не приестся, не насытит.

Там, по ту сторону, любовь.

И жалок всё-таки эпитет.

-

Вчера цвели твои жарки –

Они в гербарии сегодня.

Но по ту сторону строки –

Господня воля.

Да, Господня.




* * *

Жил на выселках я у шестого ставка,

Где построил совхоз лесопилку.

Говорила хозяйка: «Жарища яка!

Помяну я, прости меня Бог, Василька…»

И в стакан наливала горилку.

-

Террикон загорался: то солнечный диск

Падал прямо в Скворчиную Балку.

Наконец прекращался за окнами визг.

Говорила хозяйка: «Напиться бы вдрызг

Да взорвать эту вдовью хибарку!..

-

По ночам мне кричат мои тридцать годков

Про отбойный его молоточек.

Сколько в шахте засыпало тех Васильков!

Нарожала б ему двух чернявых сынков,

А за ними – двух беленьких дочек…

-

Да не прячь от меня ты сегодня ножи.

Хватит в книжках мудрёных копаться.

Ведь глаза твои, хлопчик, – ну чисто стрижи.

Так пойдём на ставок. Сарафан сторожи.

До утра буду голой купаться!»



 * * *

О.Г. 

Нет домов в Вишнёвом переулке –

Лишь глубокий голубой просвет.

Это точно так же, как в шкатулке

Нету писем и записок нет.

-

Только где-то детский голос слышен –

Может, за оврагами, внизу.

И варенье варится из вишен.

Где – не знаю. В золотом тазу.

-

Разве ж не топились эти печи,

Не спалось в берёзовом дыму?

Мы с тобой поставим в храме свечи,

А за что – не скажем никому.




 

ПО ПУТИ В СОЦГОРОДОК

-

Вот ветер был за Джезказганом!

Мы с мамой шли в соцгородок.

И в этом воздухе стеклянном

Уже я двигаться не мог.

-

И вьюга мне глаза колола

И люто била по ногам.

А в это время наша школа

В тепле читала по слогам.

-

Я стал почти что как ледышка.

Вокруг синё. Хоть волком вой.

И вдруг я вижу: рядом – вышка,

На ней – в тулупе часовой.

-

Он закричал: «А ну, отрава!

Погибель ищешь пацану?

С дороги повертай направо.

Давай скорей, не то пальну!»

-

И тут раздался голос зека:

«Ведь там сугробы, душегуб!»

У пожилого человека

Чернели корки вместо губ.

-

Стоял он около подвала.

И свирепел собачий лай.

А мама до смерти устала.

«Стреляй! – сказала. – Ну, стреляй!»




 

ЯМЩИЦКАЯ СЛОБОДА

-

Был снег и ноздреват, и плотен.

Вся слобода – и «Ну!» и «Тпру!»

Из продымлённых подворотен

Возки взлетали поутру.

Заря врасплох их не застала.

Не таял иней на узде.

Ещё Рогожская застава

Свет зажигала не везде.

Ямщик, постой, и я с тобою.

Я воду подносил коню.

Тут все – живущие гоньбою.

Так ведь и я себя гоню.

Возле коровинского дома,

Где тени трёх богатырей,

Удары дворницкого лома

И пар горячий из ноздрей.

И выплеснутые остатки

Из протрезвевших полпивных.

Со мною все мои манатки –

И нет давным-давно иных.

Я выкарабкался и вылез

И в сено рухнул на возок.

А у посудомойки вырез

Был вместе с крестиком глубок.

Владимирку мы поутюжим,

И глянут арестанты вслед

Всё с тем же конвоиром дюжим.

Ну что ж, другой дороги нет.




* * *

У речушки, у холма, у стога,

У последней на земле версты

Я благодарю сегодня Бога

За преодоленье немоты.

-

И за тайну древнего кургана,

И за то, что вспенена Угра,

И за Откровенье Иоанна,

И за два послания Петра.




 * * *

Совок с метлой стоят в углу.

Намокла под дождём фанера.

Вот ходит голубь по столу

В кафе заброшенного сквера.

-

Стакан с окурками на дне,

Где истину искать не надо

И где, отчётливо вполне,

Мазок оставила помада.

-

Что это? Сцена из кино,

С ума сводившего когда-то?

Да нет.

Я жду тебя давно

Здесь, где часы без циферблата.




 

КОЛПАЧНЫЙ ПЕРЕУЛОК

-

Тут был трактир.

Тут – дверь с подковкой.

Тут гужевались кучера.

Между Покровкой и Хохловкой

Мы жили тут ещё вчера.

-

Вчера ли, ну, позавчера ли –

Бог весть. Не всё ли вам равно.

Копейки лишней не содрали –

И боязно ведь, и грешно.

-

Выплясывали мы кадрипи

На Пасху и на Рождество!

Хоть нас за шапки материли,

Да не прибили никого.

-

Из-за чего мы угорели,

В сугробы спьяну забрели?

Нас околпачили апрели,

Зато отпели феврали.

-

Такого нету в ваших книжках,

Но загляните в образа

В церковке старой на Кулишках,

Где Трёх Спасителей слеза.




 * * *

Ангеле святый, твою поруку,

Твои крылья ощущаю въявь.

Укрепи мою худую руку

И на путь спасения наставь.

-

На земле держусь я что есть мочи,

На земле, боготворящей высь.

Ты прости мне дни мои и ночи,

За меня ко Господу молись.




 

ВЕЛИКИЙ ПЯТОК

-

Воробышкам зёрнышек бросив,

«Снимаем?» – спросил Никодим.

И, перекрестившись, Иосиф

К распятью поднялся за ним.

-

«Ты знаешь, за что нам молиться?»

«Да что ж я глупее камней?»

Великий Пяток. Плащаница.

И тело Спасителя в ней.

-

То были не лица, а лики.

Солдаты забыли латынь.

Засохла на кончике пики

Кровь нашего Бога. Аминь.




 

ВОСКРЕСЕНЬЕ

ВЕРБНОЕ

-

Воскресенье Вербное.

Снег сошёл с могил.

Знаю слово верное

И не разлюбил.

-

Головокружение.

Потеплело вдруг.

Храм Преображения.

Венчики вокруг.

-

Дело перед Пасхою.

Там – отец. Там – брат.

Пахнет свежей краскою

Множество оград.

-

Чья-то жизнь короткая

Обожжёт огнём.

Вот и стопка с водкою

И стакан с вином.

-

На скамье истерзанной –

Свежий огурец,

Чёрный хлеб нарезанный,

Солнце и скворец.




 

Меланья Семёновна

-

Пришла ты в апреле восьмого числа.

Ты нас разыскала, согрела, спасла.

Икону Царицы Небесной внесла

в домишко, недавней бомбёжкой помятый.

Сказала: «Сынок, не грызи карандаш.

Поправишься ты и экзамены сдашь».

И я за тобой повторял Отче наш.

Конечно, ты помнишь. Весна. Сорок пятый.

При чём же тут годы? При чём твой погост?

Меланья Семёновна, кончился пост.

У нас впереди Николаевский мост.

Китайских фонариков звёздочки всюду.

Они – продолженье пасхальных свечей.

Кончается ночь. Аромат куличей.

Чей взгляд у тебя? Догадаться бы – чей.

И первая зелень, подобная чуду.

Чей взгляд у тебя? Но не задан вопрос.

Я всё-таки выжил и всё же подрос.

Меланья Семёновна, слышишь? «Христос

воскресе!» И новая радость ответа.

И вот Николаевский мост позади.

Цветастая шаль у тебя на груди.

«Стучись хорошенько да всех разбуди».

Ещё не светает, но сколько же света!




 

ПОСЛЕ ВОЗНЕСЕНЬЯ

-

Хоть была Голгофа наяву,

Утром Ты пришёл ко Мне нежданно.

Я не одинока. Я живу,

Как велел Ты, в доме Иоанна.

Чей-то ослик около крыльца.

Улицы обыденные звуки.

Не забуду Твоего лица

И гримасу нестерпимой муки.

И следы Я помню от гвоздей.

Я Твои поцеловала ноги.

Я решила быть среди людей,

Выбрала, Сынок, Твои дороги.

Ходят к нам Твои ученики,

Просят у Меня благословенья.

Ты не осуждай Моей тоски

Ныне, в годовщину Воскресенья.

Если ночью не смыкаю глаз,

Я с Тобой. Меня Ты не оставишь.

И в Сионской горнице для нас

Ты опять Свое бессмертье явишь.

Тянутся томительные дни.

Знает мир: пуста Твоя могила.

Ну, а тех, кто требовал: «Распни!»,

Я и пожалела и простила.




 

ПОСЛЕДНЯЯ ПАСХА

-

Спускались они с Елеонской горы.

Встречал их народ, покидая дворы.

Встречали их визги и смех детворы.

Он ехал на ослике в чьей-то одежде.

Но даже и в ней узнавали Христа.

И кланялись люди Ему неспроста,

Особо радушные после поста.

Всё было не так. И всё было, как прежде.

Один только Он понимал – почему.

И люди дарили одежды Ему.

«Учитель, мы верим Тебе одному».

И ветки бросали они на дорогу.

Хотелось им слова Его и чудес,

Хотелось, чтоб Он не погиб, не исчез.

И вдруг Он почувствовал близость небес,

Доступную лишь милосердному Богу.

Чертили орланы над ними круги.

А люди просили Его: «Помоги!»

И были они фарисеям враги.

Тогда фарисеи Ему и сказали:

«Откуда Ты взял Своих учеников?

Народ они мутят. Народ бестолков.

Вели же молчать им во веки веков.

Не жди, Иисус, чтоб и их наказали».

И так Он ответил: «Нельзя им молчать.

Нельзя наложить на уста их печать.

Нельзя, говорю вам. Иначе кричать

Начнут даже эти холодные камни.

Не требуйте. Я говорю вам: нельзя.

Живёте вы в страхе, друг друга грызя.

И знают Мои, а не ваши друзья:

Открыты Мне души, открыты века Мне».

А ветер пасхальный свежей и свежей.

И вступит Он в храм. И прогонит взашей

Оттуда менял, ловкачей, торгашей

И даст голубям наконец-то свободу.

И будет улыбка Иуды хитра.

И что-то прочтёт Он во взгляде Петра.

…Но как же смеялась, визжа, детвора…

И грустно поднимет глаза к небосводу.




* * *

У Верхнего Алопова сверну,

И сразу – вниз, к стогам намокшим, к Жиздре,

Чтобы припомнить давнюю вину.

Вины всё больше – и всё меньше жизни.

 

И облака в речушке по утрам 

Плывут подобно оглушённым рыбам. 

А вон – обрыв, и над обрывом – храм. 

И снова – храм, и снова – над обрывом.

 

Их два креста – для неба и реки, 

В которой гаснет медленно лампада. 

Кто строил их, знал про мои грехи, 

А больше никому и знать не надо.